אז נפלתי שדוד, בגרוני יבבה
הם אמרו שגם היא חזרה בתשובה
צדיקים מלמדים לה דיני יראים
לא תשוב עוד לפקוד את שדותי החוטאים
Тогда я пал поверженный, в горле всхлип.
Сказали, что и она стала религиозной.
Праведники учат её законам богобоязненных.
Она больше не вернётся навещать мои грешные поля.
עטופה כל כולה, מבלי סדק פעוט
צחור שדיה כיסתה במלבוש של צניעות
קרסולה העדין בפוזמק הארוך
על חלקת ירכה, מתחתל הוא ברוך
С ног до головы окутана, без крошечного просвета.
Белизну её груди она скрыла одеждой скромности.
Её нежная лодыжка — в длинном чулке,
который мягко обвивается по гладкой части её бедра.
שערה הארוך, הגולש ויורד
נאסף והושפל וכלאוהו כעת
במטפחת שביס נאנק מתפרץ
והרבי אומר שצריך לקצץ
Её длинные волосы, струящиеся и ниспадающие,
собраны, унижены и ныне заключены;
в головном платке они стонут, рвутся вырваться,
а ребе говорит, что их надо подстричь.
מבטה אור אחר, לא עוד גיץ וברקים
נאלמה לשונה שידעה תפנוקים
ושפתיה רכות ונעות בתפילה
מתחשק לי לבכות בשבילי, בשבילה
Её взгляд — иной свет, уже не искры и молнии.
Её язык, знавший утехи, онемел.
А её губы мягки и движутся в молитве.
Мне хочется плакать — за себя, за неё.
מאושר הספרון שאוחזת ידה
בזריזות אצבעות אשר אין לה מידה
בדפיו תעלעל, עמודיו תדפדף
היושב במרומים בודאי מזדקף
Счастлив буклетик, что держит её рука,
быстрыми пальцами, чья проворность безмерна.
Его листы она перелистает, страницы перелистнёт —
Сидящий в вышине, должно быть, выпрямляется.
וכעת לשידוך הוציאוה לשוק
ואני הנגזל מרומה ועשוק
חילוני עד כאב ואוהב כמאז
הותירו אותי מחוץ למכרז
И вот, для сватовства вывели её на рынок,
а я — ограбленный, обманутый, притеснённый,
светский до боли и любящий, как прежде —
оставили меня вне торгов.
והיא שוב לא תבוא, מתגנבת בלאט
בין סדיני הרכים, לעונג שבת
ואני האומלל, מה אוסיף לדבר
לו היתה לי תשובה, אז הייתי חוזר
И она больше не придёт, крадучись неслышно,
между моими мягкими простынями, к субботнему наслаждению.
А я, несчастный, что ещё добавить?
Был бы у меня ответ — тогда бы и к вере вернулся.